Наталья Эскина

 

МАНИФЕСТ БАРОККО

 

При соприкосновении с музыкой барокко проскакивает искра. Что за электричеством заряжено искусство трехвековой давности?

Энергетику, заключенную в музыке Баха и его современников, конечно, только условно можно назвать «электричеством». Но чем же тогда? Какова ее природа?

В сказке про Золотого Гуся все, кто к нему притронется, прилипали. Первый, кто жадно схватится за Гуся – к нему, к Гусю. Следующий, желающий отклеить жадину от Гуся, тянул его за руку – и прилипал уже к жадине. Пытались оторвать и его – и тоже приклеивались. Целая гирлянда неудачливых спасителей во главе с незадачливым обладателем Гуся тянулась за золотишком.

Такой же магнит – в музыке барокко. Физически невозможно оторваться от концерта Вивальди, от кантаты Баха, от сонаты Телеманна или оперной арии Хассе. Барокко обладает гипнотизирующим воздействием.

Это воздействие тем сильнее, что направлено оно преимущественно на телесную, физиологическую природу человека. Послушайте быстрый финал концерта Баха и измерьте свой пульс! Понятно, в чем дело? Музыка барокко – это «водитель ритма» для человеческого организма.

Мир под воздействием этой музыки опрокидывается в цветной туман. Причудливые сны носятся перед погруженным в радужную муть разумом. Как Вивальди сочинял причудливую медленную часть концерта «Осень»? Не иначе, как выпив стакан вина.

Психоделическое воздействие музыки барокко? Странно и как-то слишком современно звучит. Но и три века назад пускались на эксперименты с измененным сознанием. Как раз в Германии в моду вошло пить кофе, с чем борцы за здоровый образ жизни неустанно сражались – судя по «Кофейной кантате» Баха. Композитор со всею страстью пропагандирует кофепитие, попутно обливая презрением тугодума-старикашку, мешающего молодой красотке потреблять любимый напиток. В своем стихотворении, посвященном курительной трубке, Иоганн Себастьян с помощью иронической и довольно многословной риторики воспевает другую дурную привычку барокко:

Когда я трубку набиваю
Отборным, крепким табаком
И кольца дыма выпускаю,
И тает дым под потолком –
Каким печальным поученьем
Приходит мне на ум сравненье:

Подобна дыму жизнь земная,
И трубка как судьба хрупка.
Ее как жизнь оберегаю,
Трясусь над ней – дрожит рука.
Адам из глины сотворен –
Вернется в прах и глину он.

Вот необкуренная трубка –
Бледна как смерть, бела как мел.
И я улягусь бледным трупом,
В гробу как трубка буду бел.
Но почернеет скоро тело –
От дыма трубка почернела.

Сияньем ярким ослепила –
Но гаснет огонек во мгле.
Так угасают власть и сила,
Ищи-свищи огонь в золе.
Зола и пепел – и тела,
И честь, и слава, и дела.

Горячий пепел обжигает,
Но раскаленный уголек
Через минуту остывает,
Смягчится боль, пройдет ожог.
Земная боль – одна услада
В сравненьи с вечной мукой ада.

Кто с трубкой пишет и гуляет,
Тому дымок над головой,
Как добрый пастырь, помогает
Пройти достойно путь земной.
Куда б ни вел тебя твой путь,
В дорогу трубку не забудь.

перевод мой (Н.Эскина)

Чтобы слушатель не перегорел, накачавшись кофием, обкурившись, наслушавшись напряженной пульсации ритма, споем ему колыбельную. Оперы барокко полны спящих на сцене персонажей. Усыпленный жалобным пением Орфея, теряет бдительность страшный Харон – перевозчик в царство мертвых. Стража Нерона спит на посту, вместо того, чтобы охранять своего императора, проводящего ночь у куртизанки Поппеи. Под колыбельную своей кормилицы сладким сном засыпает Поппея – а над ней уже занесен кинжал убийцы! В медленной части концертов «Времена года» Вивальди – царство загадочных сонных видений. Кто же спит-то там? Вивальди предпослал музыке сонеты, недвусмысленно объяснив: персонажи его стихов спят, утомленные летним зноем, спят и осенью, распробовав молодое вино нового урожая. (Интересный, кстати, эффект вызывает музыка Вивальди в сочетании со стаканом вина).

Музыка опьяняет, как стакан вина, обжигает, как уголек из баховской трубки, вызывает тахикардию или погружает в сон. Но искусство – все же не медикаменты, не транквилизаторы и не кофеин. И человек не сводится только к телесности. Есть ведь, кроме корпуса, еще и разум, душа, дух. Замечаете, кстати, как, убывая по букве, в графике этих четырех слов воплощается идея постепенного утончения, вознесения с земли – в небеса (или, наоборот, падения с небес, из эфирной бесплотности - в земную тяжесть тела)?

Барокко обращается не только к телесным реакциям человека. Оно рассчитывает и на разум. Слушатель, которого имели в виду композиторы баховского поколения, знает толк в риторике, в барочных аллегориях, эмблематике. Интеллектуалы, дорвавшиеся до анализа баховской музыки, устраивают себе маленький пир: вычисляют, измеряют, комментируют. Но даже и тут, в условностях рационалистического барокко, казалось бы, не рассчитанных на эстетическое восприятие, многое завораживает своей красотой. К чему, к сухому рассудку или к ненасытному зрительному гедонизму, обращены риторические фигуры? Переливающиеся нефтяным блеском вереницы секвенций. Одна из их разновидностей настолько красива, что получила на прозаически-сухом языке музыковедческой науки поэтичное наименование «золотая секвенция». Жалобные гроздья сцепленных попарно секунд – «слёзы». Трубным возгласом прорезающая мелодию восходящая секста – «восклицание». Мучительные неправильности «жестковатых ходов» - так называемого passus duriusculus . Тревожная пустота пауз – риторических пустот, разрывов в ткани речи, зияния в материи бытия.

Паузы, восклицания, слезы, жестковатые ходы – а можно бы перечислять и перечислять, набор риторических формул этим далеко не исчерпывается. Музыкальная речь барокко состоит из сплошных клише, барочные музыкальные «слова» в совокупности составляют пухлые тома риторических лексиконов.

Жалобные или торжественные, сладкозвучные или остро диссонантные, риторические приемы рассчитаны не только на сухое интеллектуалистское прочтение. Барокко в риторических фигурах обращается и к эмоциональному восприятию, к душе.

Для человека ХХ – ХХ I веков душа – некая сомнительная субстанция. То ли она есть, то ли нет ее. А если есть, то что она такое? То, что болит? То, что отделяется от тела (и весит при этом 3,5 грамма) и устремляется в астрал? Обеъект забот психиатров, то, что поддается лечению с помощью психотропных препаратов?

Немецкое барокко на вопрос о душе отвечает кратко и определенно: Душа – невеста Иисуса.

Музыка охотнее всего изображает любовные коллизии. Любовь есть и в музыке Баха. Он – Иисус, она, как уже было сказано - Душа. Есть, соответственно, и любовные дуэты. Жених с невестой сливаются в объятиях, и мистическая таинственность этой музыки намного превосходит заключенную в ней гармонию человеческого счастья. Ибо кто сливается? Каким образом? Душа, с ее тремя с половиной граммами материальности – как может она заключить в объятия кого бы то ни было, а тем более, Христа, носителя наполовину Божественной, наполовину человеческой природы? Руки-то у нее есть?

Душа далеко ушла от телесности. А у Иисуса руки есть, хотя природу этого мистического объятия их наличие не проясняет. В одной из арий «Страстей по Матфею» текст повествует о том, как распятый Иисус протягивает руку, чтобы обнять нас (как в видении св. Бернарда Клервосского). Возможно ли это? Возможно, замечает немецкий музыковед и дирижер Гюнтер Йена, приводя в объяснение средневековую легенду: «Вор прокрался в церковь и хотел украсть драгоценную корону над распятием. Он вскарабкался на алтарь, поставил ногу на гвоздь, проткнувший ноги Распятого, и потянулся к короне. Тут гвоздь обломился, и вор неминуемо упал бы и сломал себе шею, но Иисус высвободил руки и подхватил его. Это потрясло вора, и он понял: любовь Иисуса намного превосходит Его справедливость».

Чем отличается Дух от Души? Тем, что он – Пневма, дуновение? Он – тот ветер, на котором возносится и парит душа? А применительно к музыке? В отличие от интеллекта и даже от души, Дух на человеческом языке не говорит. К нему – как к Богу – подходит только апофатическое определение. Дух – сердцевина и тайна, но в чем она? Что движет музыкой Баха? Что остается после того, как все разобрано, проанализировано, истолковано?

вверх

написать администратору сайта